МОЯ ПЕРВАЯ ПРАКТИКА Доктором я стал рано - в семь лет. – Мама, я доктор! – обрадовал я однажды свою маму. - Очень хорошо, – ответила она. - Я вылечил Таню. - Прекрасно. - И Олю. - Замечательно. Мама накормила меня борщом. И я снова убежал практиковать. Таню и Олю мы лечили втроём. Девочки лечились охотно, и выздоравливать не желали. Их состояние определялось нами, как крайне запущенное. Поликлинику мы оборудовали в дровяном сарае. Первоначально он задумывался, как штаб для пыток фашистов. Но, когда в фашистах обнаружился дефицит, мы переименовали его в больницу. Я принёс термометр и фонендоскоп. Санька приволок вату с зелёнкой. Олег - клизму. И клиника открылась для посетителей. Олег учился в четвёртом классе и в медицине уже кое-что кумекал. Поэтому первой на обследование он пригласил свою одноклассницу Инну. Но, та, сказав: «никогда… ну, может быть, завтра», привела в больницу свою младшую сестру Олю, и её подружку Таню - моих ровесниц, у которых сразу же выявилась целая куча хвороб. Мы лечили их три дня. С утра до ночи. Не покладая рук. А на четвёртый к нам в дом ворвались Танина и Олина мамы. - Он ставил им уколы! – кричали мамы девочек. – Тот засранец мазал их зелёнкой, а ваш – ставил им уколы!! Всё это я слушал, лёжа под диваном, и на засранца практически не обижался. Меня полуобморочного не страшили даже пауки. А половицы, как назло, не отрывались. Я хотел под них забраться, но они не отрывались!!! А когда, наконец, чужие крики стихли, начались свои - родные. Кричала мама. - Он их попортил! Боже-боже, он их попортил! Кто кого попортил, я не понимал. Вся моя жизнь, до этого мгновения такая сладкая, вдруг забродила, как банка варенья, вспухла и взорвалась. - Готовь свадьбу! – истерически веселился отец. - Пеки пироги, зазывай гостей! - Только не убивай! – причитала мама. - Умоляю, только не убивай! - Зачем, у нас же радость! Ну-ка, где этот женишок! Где этот натуралист-гинеколог?! С этими словам меня за пятки извлекли на свет, и начался допрос. - Что вы делали в сарае? – ледяным тоном спрашивала мама. - Играли, – широко распахнув глаза отвечал я. У меня не было сил даже всхлипывать. Слёзы капали непрерывно. - Играли во что? - В фашистов. - А в докторов? - Нет! – врал я максимально честно, и для пущей убедительности, описывал, известные мне по фильму «Семнадцать мгновений весны», застенки гестапо. Подробностями пыток я делился так горячо, что мама, в какой-то момент, сказала: - Может она всё выдумала? - Кто Танька-то? – прокричал я. – Ну, конечно, выдумала, дура костлявая!! Тут мама охнула, а папа закинул в рот горсть Валидола. Осознав, что проваливаюсь, как Плейшнер, я стал всё отрицать – мол, ничего не видел, в штаб не заходил, сидел под дверью и тихо игрался с клизмой. При упоминании клизмы, мама снова охнула, а папа перешёл на Валокордин. В третьем раунде, размазывая сопле-слёзы, я частично признал свою причастность к групповому лечению. При этом продолжал утверждать, что зелёнку наносил исключительно поверх одежды, температуру мерил неглубоко, а пульс щупал на лбу, не снимая трусов. - Они сами! – рыдал я. – Я их даже пальцем не трогал! Особенно Ольку! Мама уже не охала. Плеснув в стакан водки пол флакона валерьяны, она придвинула его папе, а себе притянула Валидол с Валокордином, и устало прикрыла веки. - Санька зелёнку лизал, – с удовольствием сдавал я своих товарищей, - а я нет! Потому что Олька и без зелёнки невкусная! - Откуда?! – хватаясь за голову, бормотал отец. – Откуда?! Кто его надоумил?! И тут я впервые осознал, что старший брат – это хорошо. А брат в очередной раз убедился, что младший - это очень скверно. Когда же крики, сменив вектор, переместились в комнату брата, я в изнеможении заполз под диван и стал с упоением мечтать о медицине. И медицина не подвела. Э. Резник.