Острие

Понравилось.

Литературный Закоулок

Сейчас перечитываю Лазарчука, «Посмотри в глаза чудовищ».

Прочитав, не в первый раз этот отрывок, решил поделиться,

может, кому понравится.

Нимуланы были полными язычниками – тем удивительнее, что в язычество они впали после единобожия. Я записывал их предания в переводе на тунгусский, в коем явно недоставало для того слов и понятий.

Неудачный творец нимуланов звался, как и у многих северных племен, богом-Сиротой; возникнув из ниоткуда, он скоро наскучил таким существованием и предпринял поползновения к сотворению мира из собственной слюны, ногтей и даже неудобопроизносимых продуктов; бог-Сирота разрывал свое тело, надеясь претворить мясо в землю, а кровь – в воду. Не преуспев, он скончался в страшных муках, но сумел все же напоследок вымолвить слова, ставшие своеобразным credo нимуланской религии: «Бог один не может. Нельзя теперь, чтобы бог один. Все равно бог один не может ни черта». После чего боги, духи и воплощенные понятия посыпались как горох из мешка, и не замедлили образоваться и твердь, и вода, и луна, и звезды, и всякая крупная и мелкая тварь на свете.

Но кровь бога-Сироты продолжала вытекать из безжизненного тела. Воплощаться ей было уже не во что, все вакансии успели разобрать, и бесконечно точащаяся кровь Единого стала Временем. Время потекло сквозь все прочие сущности, понуждая их стареть и изнашиваться, как изнашивается мельничное колесо под действием потока (это уже, конечно, мой образ). И чем более будет возникать сущностей, тем слабее станет это действие. В конце концов время исчезнет вовсе, как вода в песке…

Когда бы я был поэт…

Нимуланы стали избранниками судьбы, научившись – вернее, будучи наученными – пропускать поток времени мимо себя и, более того, странствовать по этому потоку, как ловец форели ходит взад-вперед по ручью. Природа этого явления выше людского разумения, поэтому примите его a priori.

Я попытался проследить происхождение нимуланов, расспрашивая стариков о преданиях минувшего. Одна из сказок привлекла мое внимание. Она, конечно, не передает всей сути повествования, поскольку опирается на мои невзыскательные переводы с тунгусских понятий.

«Раньше нимулан-муй шибко плохо жили. В плену жили у Белого Царя в Белой Стране. Рыбы наловят, птицы набьют – все Белому Царю отдавали. Им Белый Царь «спасибо» никогда не говорил, всегда «мало» говорил.

Когда совсем плохо стало, один парень взялся. Откуда взялся – не говорил. Его Мусей-талатун зовут. У него змеиный посох в руке. Он к Белому Царю пришел:

– Отпусти нимулан-муй. Они тут сидеть не хотят, аргишить хотят. Иначе все помрут.

Белый Царь рассердился, весь красный стал:

– Шибко плохие слова говоришь! Унеси их отсюда! Никому больше их не говори!

Мусей-талатун снова говорит:

– Если не отпустишь, Белому Царству совсем кимульдык придет!

Белый Царь отвечает:

– О-о, естарча багай! Какой упрямый! Вот велю тебя к диким оленям привязать и в сендуху-тундру гнать!

Мусей-талатун смеется:

– Чаптыга тилин! Завтра увидим!

Его в земляную яму сунули до утра.

Утром встает Белый Царь, выходит из Белого Чума и видит: в реке вместо воды каляка течет. Белый Царь разгневался:

– Пить хочу! Зачем каляка в реке?

А парень из ямы кричит:

– Скоро еще не то будет! Отпусти нимулан-муй!

Царь вытащил из мешка рыбу-чир, взял нож, начал строгать – хочет сагудай делать. А стружки все в червей обращаются и прочь изо рта уползают.

– Есть хочу! – кричит Царь. – Почему еда балуется?

– Почему нимулан-муй не отпускаешь? – спрашивает парень из ямы.

– Кто шесты от чума таскать будет? Не пущу! – говорит Царь.

Тут и шесты от всех чумов превратились в огромных змей, а змеи обвили царского старшего сына и задавили насмерть, ему совсем кимульдык стал.

– Бяк, бяк, бяк! – заплакал Белый Царь: сын хоть и глупый, а все равно жалко! И кричит: – Привяжите Мусей-талатуна ко хвосту дикого оленя, я оленю под хвост уголек за-суну!

Тут потемнело в тундре. Так темно, что даже пламени не видно. Царь сунул руку в костер, весь обжегся. Страшно ему, кричит:

– Русскому исправнику пожалуюсь!

– Найди его раньше в темноте! – насмехается парень.

Делать Белому Царю нечего.

Заплакал он и говорит:

– Забирай нимулан-муй, уводи куда хочешь, только сына верни и воду в реке…

Мусей-талатун, видно, большой шаман был – потекла в реке вместо каляки вода, шесты в чумах восставились, глупый царский первенец ожил – только еще поглупел, правда.

Взял Мусей-талатун нимуланов, спрятал в мешок, побежал.

Белый Царь маленько пожил без нимуланов – ему жалко стало, закричал:

– Догоните, верните нимулан-муй!

Стражники сели на нарты, Царя посадили – поехали.

Мусей-талатун быстро бежит, но не шибче оленя. Скоро Белый Царь его догонять стал:

– Отдавай нимулан-муй!

А парень уже до Соленой Воды добежал. Видит, что дело плохо, махнул змеиным посохом – сделался перед ним изо льда мост. Перебежал Мусей-талатун на другой конец Соленой воды, стоит, дразнится.

Помчались царские нарты по ледяному мосту, да мост под ними растаял, и ушли нарты в воду вместе с Царем.

А Мусей-талатун вытряхнул нимуланов из мешка:

– Однако, тут жить будете.

Правда, живем».

Показалось мне очевидным, что таким образом нимуланы перелицевали книгу Исход, рассказанную им каким-то миссионером – по всей видимости, бедняга не вернулся из своего странствия.

Но потом, по прошествии времени, я задумался: а так ли это? Может быть, передо мной вовсе не уроженцы здешних мест, а пришельцы издалека? Ведь весь их облик говорит именно об этом. Не являются ли они одним из пропавших колен Израилевых, а именно – коленом Узииловым? Отчего именно Узииловым, я и до сих пор не знаю – так постановил тогда мой бедный разум…

18:43