Фотограф ...

Максим ненавидел Почайну. В выходные здесь было не протолкнуться: узкие проходы книжного рынка, запах старой бумаги, дешевого растворимого кофе и жареных в масле

Пришлось ехать на Петровку в субботу утром. Максим быстро лавировал сквозь ряды с винилом, развалами советских значков и ржавыми утюгами. Через час у него созвон, потом съемка в студии на Воздвиженке, следом - встреча в баре на Рейтарской. График плотный, как пробка на Южном мосту в час пик. На картонке у самого выхода, где обычно торгуют с земли, сидел дед. Сухонький, в пиджаке, который явно носили еще в те времена, когда Крещатик утопал в каштанах, а не в рекламных баннерах. А на картонке лежал «Зоркий-4». Красивый, тяжелый, в коричневом кожаном чехле. Максим притормозил. - Почем аппарат, отец? Дед поднял голову. Глаза светлые, словно днепровская вода в пасмурный день. - Это, молодой человек, вещь особая. Объектив «Юпитер». Рисует мягко. Я с ним в Карпатах был в шестьдесят восьмом, потом на БАМе… - Отец, я не историю покупаю, я вещь беру. Пятьсот гривен? Или тысячу? Максим уже достал купюру. Дед начал медленно протирать объектив клетчатым платком. Тщательно, нежно, круговыми движениями. Макс демонстративно глянул на Apple Watch. - Вы послушайте затвор, - улыбнулся дед, не замечая чужой спешки. - Это музыка. Сейчас всё цифра, всё бегом, всё мертвое… А здесь выдержку чувствовать надо. Как дыхание. Вдох - замер - и только потом нажал. - Дед! Я профи. Я этой камерой за день заработаю больше, чем твоя пенсия за год. Давай сюда. Он сунул деньги деду в карман пиджака и почти вырвал камеру. - Там пленка внутри… - растерянно крикнул старик вслед. - Недоснятая! Кадров пять осталось! Дощелкайте, а? Жалко ведь. - Разберусь! - бросил Максим, шагая к парковке возле «Эпицентра». «Маразматик старый, - подумал он. - Только время убил». Вечером, после съемки, он ради прикола «добил» пленку. Снял кота, спящего на батарее, потом вид из окна своей высотки на Осокорках - серый бетон, туман и бесконечные огни проспекта Бажана. Пленку отнес в модную лабораторию на Ярославовом Валу. Когда пришли сканы, Максим открыл файл. И перестал жевать свой круассан из «Wolkonsky». На него смотрела жизнь. Настоящая, черно-белая, зернистая. Первый кадр. Старый трамвай, с грохотом поворачивающий на Нижний Вал. Снег падает крупными хлопьями, свет фар выхватывает фигуру девушки, бегущей за вагоном. Ракурс снизу, динамика такая, что кажется - слышишь звон колес на стыках. Композиция безупречная. Второй кадр. Киевский дворик-колодец, где-то в районе Прорезной. Посреди двора стоит маленький мальчик, задрав голову, и ловит ртом снежинку. Фигурка крохотная, но в ней столько счастья, что у Максима защемило сердце. Третий кадр. Портрет. Женщина стоит у окна. Старая рама с облупившейся краской, за стеклом угадываются склоны Днепра. Она смотрит на сухую герань в горшке. В ее взгляде столько нежности и одновременно такого дикого, тоскливого одиночества, что Максиму стало неуютно. Казалось, он подсматривает за молитвой. Текстура кожи, пух на шали, танцующие пылинки в луче света - «Юпитер» прорисовал всё гениально. Последние кадры - его кот и бетон Осокорков - выглядели мертвым, плоским, несмотря на набитую «профессиональную» руку. Максим понял, что должен найти этого деда. В следующую субботу на Почайной деда не было. Торговец старыми монетами, стоявший рядом, сплюнул и сказал: - Петрович? Не пришел. Приболел, может. Он на Русановке живет. Знаешь, где канал? Бульвар Шамо, кажется. Дом старый, кооперативный, одиннадцатый. Он там известный персонаж, ходит, уток кормит. Квартира, кажись, 42. Максим поехал на Русановку. Этот район всегда называли «киевской Венецией», здесь было тихо, много воды и старых плакучих ив. Он нашел квартиру. Дверь долго не открывали, гремели цепочкой. Илья Петрович стоял в растянутой кофте. Увидев конверт с фотографиями, он замер. - Вера… - прошептал он, глядя на портрет. - Это же три года назад… Я думал, я засветил ту пленку. Я думал, её больше нет. Он поднял на Максима глаза, полные слез. - Заходите. Не стойте на пороге. Чай пить будем. Квартира пахла старыми книгами, Днепром и кедровой смолой. На стенах висели пожелтевшие карты Урала, Карпат, Крыма. На кухне Илья Петрович поглаживал снимок. - Вы спрашивали, как я свет выставил? - тихо произнес он. - Никак. Это утро было. Она встала к окну, ждала врача. Ей страшно было, а она улыбалась. Я просто увидел. Схватил камеру. Нажал один раз. Понимаете? Один. - Я вчера на съемке сделал три тысячи кадров, - глухо отозвался Максим. - Выбрал десять. Остальное - мусор. - Так у вас пленка бесконечная, - пожал плечами старик. - Вам не страшно промахнуться. А когда у тебя всего тридцать шесть кадров на полгода в экспедиции… Тут учишься ценить момент. Прежде чем нажать, ты должен этот кадр сердцем прожить. Вдохнуть. И только на выдохе - щёлк. Он посмотрел на карту над столом. - Я ведь топограф. Карты чертил. Но знаете, Максим… Вера была моей единственной координатой. «Координата ноль». Когда её не стало, карта рассыпалась. Я теперь просто… доживаю на местности. - Я хочу повесить её портрет на выставке, - твердо сказал Максим. - В галерее на Андреевском. Это должны видеть. Илья Петрович на выставку не пошел. «Куда мне, старому, на правый берег тащиться, я шум не люблю», - отшутился он. Выставка прошла успешно. Портрет Веры стал событием. Люди замолкали перед ним, забывая про бесплатное шампанское. Через две недели Максим снова поехал на Русановку - с большим пакетом продуктов и каталогом выставки. Окна на первом этаже были темными. Обычно они светились теплым желтым светом, а сейчас смотрели черными провалами. Соседка, выгуливающая спаниеля у подъезда, увидела, как Максим звонит в дверь, и покачала головой: - Та помер Петрович. Девять дней уже было. Тихо ушел, во сне. Племянники квартиру уже опечатали, продавать будут. Там же хлам один… Максим прислонился спиной к двери. Опоздал. Снова опоздал, как тогда на рынке. - Постойте! - женщина вдруг вспомнила. - Вы Максим? Тот, с фотоаппаратом? Он мне коробку оставил. Сказал: «Если придет парень такой, быстрый, с грустными глазами - отдай ему. А если не придет - выкинь». Максим открыл коробку в машине, припаркованной у Русановского канала. Дождь барабанил по крыше, по темной воде расходились круги. В коробке лежал архив: конверты с подписанными негативами «Карпаты-72», «Крым-80», «Майдан. Реконструкция». Вся жизнь. А сверху лежал один напечатанный снимок. Максим перевернул его. Это был он сам. Снято снизу, на «блошке» на Почайной. Максим помнил себя в тот момент - злым и вечно спешащим. Но на снимке был потерянный мальчик в дорогой куртке. Вокруг суета рынка, размытые лица, а он стоит, прижав телефон к уху, и в глазах читается немой вопрос: «Куда я бегу? Зачем мне это всё?». Илья Петрович увидел его настоящим за одну секунду. Увидел и пожалел. Максим провел рукой по снимку. В горле встал ком. - Спасибо, батьку, - тихо сказал он. Он аккуратно положил фото в коробку. Завел мотор. Ему некуда было спешить. Теперь он знал, что будет снимать. ...Где-то далеко, в пространстве, где нет времени и координат, молодой геодезист в выгоревшей на солнце штормовке стоит на вершине Говерлы. Ветер треплет его волосы, бьет в лицо запахом снега и хвои. Он щурится, улыбается и поднимает руку, приветствуя восходящее солнце. Рядом стоит тренога, а чуть поодаль, на камне, сидит девушка и смеется. - Илюша, идем! - кричит она сквозь ветер. - Сейчас, Вера! - отзывается он. - Сейчас. Свет идеальный. Еще секунду выдержки. Щелчок. © Serge Novinzon & AI