В 1929 году чиновники Культполитпросвета по цензурным соображениям изъяли из репертуара МХАТа пьесу Михаила Булгакова «Дни Турбиных», посчитав ее «апологией белогвардейщины». Узнав об этом, Сталин захотел лично ознакомиться с пьесой. В МХАТе был устроен закрытый просмотр спектакля. В ложах сидели Сталин, Каганович, Ежов и другие руководители партии и правительства. Зал был заполнен представителями партийного аппарата среднего звена. После первого акта Сталин вышел из ложи, никак не показав своего отношения к спектаклю. Зал безмолвствовал… И после второго акта Сталин также молча покинул ложу... Только после окончания спектакля Сталин подошел к барьеру ложи, насмешливо оглядел растерянных присутствующих (которые не знали что делать: свистеть или аплодировать), выдержал паузу, и, наконец, несколько раз сдвинул ладони. Зал немедленно взорвался бурными аплодисментами. Сталин опустил руки – аплодисменты смолкли. Усмехнувшись, Сталин снова захлопал, в зале началась овация, а на сцене появились плачущие от счастья артисты. В правительственном кабинете при ложе был накрыт стол: фрукты, вино, конфеты. Подняв бокал с вином, Сталин обратился к Станиславскому: - Скажите, Константин Сергеевич, сколь часто наши неучи из политпросвета мешают вам, выдающимся русским художникам? Станиславский не ожидал такого вопроса: - Простите, не понял... Сталин пояснил: - Вам же приходится сдавать спектакли политическим недорослям, далеким от искусства... Вас контролируют невежды из охранительных ведомств, которые только и умеют, что тащить и не пущать... Вот меня и волнует: очень ли мешают вам творить эти проходимцы? Станиславский, сделав страшные глаза, подвинулся к Сталину и прошептал: - Иосиф Виссарионович, тише, тише, здесь же кругом ГПУ! Политическая наивность великого режиссера вызвала у Сталина приступ гомерического хохота.